Расскажите о HER. Каково это было – сменить пол?

(Смеется). А, HER. В Америке был свой HIM - претенциозный проект одного парня из Чикаго. Он говорил, что это его название, и что это для него очень важно. Потом вдруг (изображает, что трясет сумкой с деньгами над чьим-то лицом), и он сказал: «Ладно, можете использовать его».

Много пришлось заплатить?

Я не помню. Думаю, несколько тысяч долларов. Это было для нас очень большой задачей. Но это часть рок-н-ролльной мифологии – есть много подобных историй. Надо только посмеяться над этим. Даже у Нирваны была такая же проблема. Я всегда чувствовал, что мы идем по пути с монстрами. Далеко позади, скорее всего.

Был ли Razorblade Romance точкой, когда Вы поняли, что мир может открыться HIM?

Ни одна рок-группа не мечтает быть известной только в Германии. Мы почувствовали вкус успеха, хотели расширить территорию, как собаки, писающие вокруг. Мы выпустили альбом Deep Shadows And Brilliant Highlights, и он был неплохой. Поначалу у нас не было возможности разъезжать с туром по югу Европы. Британскому BMG было пофиг на нас. Поэтому мы накопили денег и потратили их на автобусный тур по Англии (в том числе по пабам). У нас было примерно 15 концертов, и на каждом было примерно человек по 20.

На что это было похоже?

Это было круто. Побывать в Бирмингеме – Саббат, Прист и другие. Это была стартовая площадка легенд. Это как писсуар, в который ссал Оззи в 68ом.

Вы помните Ваше первое выступление в Великобритании?

Это было так давно. Я точно уверен, что это был не Лондон. Мы были где-то в Брэдфорде или Лидсе. У нас была готическая ночь в этом клубе, и все нас ненавидели. Мы отыграли 20 минут, а потом послали все подальше. В отеле был Эван МакГрегор, я помню это.

Каковы были Ваши первые впечатления от Америки?

У меня не было никаких ожиданий. Мы хотели съездить туда разок, в 2000ом. Мы только встретили Бэма Марджеру из Чудаков, и он пригласил нас осмотреться и сыграть в Филадельфии на вечеринке. Мы играли 30 минут. Кому-то это нравилось, кому-то нет. Мы вернулись назад примерно за 2 недели до того, как рухнули Башни-близнецы. Есть фотография – я на ней в автобусе, а башни выглядят как мои рога. Это действительно пугающе.

Вас огорчают сатанистские ассоциации с названием группы?

Нет, на самом деле. Когда ты встречаешься с нами, ты понимаешь, что мы не абсолютное зло. Разве что, чуть-чуть

Как Вы справились с первым пиком популярности?

Сделало ли это нас сумасшедшими? Я думал, мы были немного сумасшедшими еще до этого. Но успех приходил шаг за шагом, страна за страной. Я считаю удачным, что у нас не было быстрого мирового успеха, потому что из-за этого все бы свихнулись.

На обложках ваших первых трех альбомов Ваши фото. То, что Вы казались лицом группы, вызывало какие-то разногласия с остальными?

Вы, вероятно, должны спросить их. Для обложки первого альбома у нас была идея создать «художественную» картинку, и это сработало. Для Razorblade Romance была создана портретная и смешная обложка, как будто Майкл Джексон встречается с Марком Боланом. И так как это работало столь хорошо, мы решили продолжить эту тему на третьей обложке.

Вы, наверное, уже ненавидите этот вопрос. Каково быть секс-символом?

Честно говоря, я не знаю, что значит «секс-символ». Комплименты – это славно, но мне всегда больше нравились комплименты насчет музыки. Я зануда. Мне нравится говорить о музыке.

“Love Metal” был огромным шагом вперед для группы, несомненно, в Великобритании. Каково было ощущать это?

Как по мне, с “Love Metal” мы нашли индивидуальность группы. Мы очень много разъезжали с турами, и мы начали работать над новым материалом, который был немного более Sabbath-овский, и мы поняли, что Хартаграмма больше, чем мое лицо или лицо кого-нибудь еще. Мы хотели донести до всех этот символ. Вот почему мы поместили его на обложку “Love Metal”. Музыкально, в нем были все элементы. Я думаю, это был момент осознания: «Это то, что мы есть, и это то, что мы будем делать». Это осознание сформировало единство и силу внутри группы, потому что все мы шли в одном направлении. Туры проходили действительно хорошо, нам уделялось больше внимания в Британии, все шло к тому, чтобы это произошло и в Америке.

Со своим следующим альбомом “Dark Light” Вы стали первой финской группой, которая стала «золотой» в Америке. Должно быть, Вы гордитесь этим достижением?

Это единственный золотой диск, который я не отдал своим родителям. Но это одна из тех вещей, когда у тебя все хорошо, ты супер-занятой все время, и у тебя нет времени ценить плоды своего труда. Ты не можешь остановиться, потому что все идет хорошо – больше концертов, больше песен. Именно так все и было много лет. И это, вероятно, то, что измотало меня несколько лет спустя.

“Venus Doom” был совсем другим альбомом. Казалось, что этот альбом был Вашим вызовом самим себе.

Ты всегда должен бросать себе вызов. Нет никакого смысла жить в рутине. Это было возвращение к моим корням – My Dying Bride, олд-скульной Anathema, более старому Paradise Lost. Мы хотели записать супер-тяжелый, супер-медленный альбом, способный отыметь всех. Это было что-то типа искаженного крика о помощи, на всех уровнях. Я был в поистине тяжелом положении, проводил много времени на вечеринках, переживал тяжелые отношения.

Насколько мрачной была ситуация?

Она была поистине кровавой. Я выпивал тонны спиртного и вообще был неспособен спать, я блевал кровью, срал кровью, я не ел неделями, а просто жил за счет пива. Это было трудно. Это то, что мы, финны, называем «самолечением». То, что ты сначала пытаешься делать, - это посещать вечеринки, и поначалу это выручает тебя, но потом, когда тебе постоянно нужно выпивать, чтобы опохмелиться, а затем ты должен выпивать по ящику пива, чтобы просто прийти в нормальное состояние, потом у тебя пара снимков с “Jack Daniel’s” и ты на высоте. А потом все это снова начинается сначала. Когда это происходит с тобой месяц за месяцем, это изнашивает тебя очень быстро.

Что тогда стало самой низкой точкой падения?

Ну, у меня было первое нервное расстройство. Мы как раз записывали “Venus Doom”. Я проснулся, не имея понятия, где нахожусь, а на моем подоконнике была огромная сова, которая угукала на меня. И я такой: «Что, нахрен, происходит? Это так сюрреалистично – сова на моем подоконнике, где я?». Я не мылся целыми днями, я был грязный, облажавшийся и опухший. Это было впервые, когда я должен был позвонить ребятам и продюсеру и сказать: «Я не смогу приехать сегодня в студию». Ты вдруг не можешь справиться с реальностью. Кажется, будто все разваливается на части, ты теряешь ощущение будущего, перестаешь чувствовать прошлое, настоящее и будущее. Я не знаю, как объяснить. Должно быть, это происходит по-разному у разных людей.

Как Вы справлялись с этим во время записи альбома?

Я постарался сделать это настолько простым, насколько это было возможно, кушать хоть что-нибудь, чтобы справиться с этим в течение дня. Потом мне было проще с этим справляться, когда мы улетели в ЛА, чтобы микшировать альбом, но как только микширование стало идти хорошо, я снова взялся за бутылку. И тогда все реально вышло из-под контроля, и в один прекрасный день я сказал нашему менеджеру: «Я не могу с этим справиться, мне нужна помощь». Я обратился к докторам, и они сказали: «Вам срочно нужно в отделение скорой помощи». Я сказал: «Я не могу, потому что мне нужно дать интервью». Это забавно, я потом смеялся над этим, но все разладилось. И тогда Сеппо, наш менеджер, помог мне найти место в Малибу, где я мог немного расслабиться. Это действительно помогло. И после этого я не пил около четырех лет.

Были ли остальные участники группы там с Вами?

Трудно говорить о вещах такого рода. Мы не американцы в плане соучастия, и заботы, и всех этих терапевтических сеансов. Они сделали все по-скандинавски, они дали мне немного свободного пространства. И я с уважением отнесся к этой поддержке. Они вероятно были очень взволнованны и пытались выяснить, была ли хоть какая-то польза от реабилитации, или все шло к повторению той ситуации, и я снова должен был полностью облажаться. Это стало для меня вопросом гордости – оставаться трезвым, и написать в трезвом состоянии альбом, которым стал “Screamworks”. Это было несколько под другим углом.

Гольф – это оздоровительный спорт классической рок-звезды. Вы рассматривали возможность оттянуться с Элисом Купером и другими, чтобы справиться со сложившейся ситуацией?

Нет, я неспортивный человек. Самое главное, это то, что «у меня болезнь, которая не лечится, и тебе нужна помощь свыше». Я помню, что я был в рехабе, и нужно было прочесть молитву о спокойствии: «Господи, дай мне спокойствия, чтобы я мог бла-бла-бла». Я не могу это использовать. Когда бы ни пришло мое время прочесть молитву, я скажу: «Оззи, дай мне силы и спокойствия, чтобы продолжить…»

Вы видите себя, идущим по этой тропе вниз, снова?

Когда у Гаса начались проблемы с руками, я впервые за несколько лет напился. Было весело, но после этого у меня был довольно тяжелый год жизни. Это хорошо – иногда «погружаться в ночь», и тогда ты ценишь и другую сторону всего этого. Ты не можешь делать то, что делаем мы и постоянно лажать. Когда ты немного моложе, ты можешь позволить себе больше, но тогда у тебя будут дерьмовые шоу, и это нечестно по отношению к людям, которые заплатили за билет и преодолели целый путь, чтобы увидеть тебя, и это нечестно по отношению к другим ребятам из группы. Это о попытках найти баланс. Я человек крайностей. Если я пью, то делаю это исправным образом в протяжение долгого времени. А если я не пью, то я не пью вообще.

Давайте поговорим о чем-то менее мрачном. Кто Ваш любимый художник?

Я фанат искусства, но я такой человек, который скорее возьмет кисть Пикассо, а не его картину. Я всегда находил процесс достижения искусства и идеи, которые стоят за ним, более интересным, чем сами творения искусства. На данный момент я очень заинтересован Остином Османом Спэром, хотя он больше, чем художник – он волшебник и вольнодумец. Время, в которое он жил, начало XX века, было интересным, и нужно было также сделать очень много с самим искусством – как, когда, где и кем оно было создано. Caravaggio или кто бы то ни был – они писали шедевры в техническом плане, но они не говорят со мной, потому что я не понимаю жизни, которой они жили.

Как насчет фильмов? Вы воспринимаете их точно также?

Мне нравятся люди, которые переносят свою индивидуальность в фильмы. У меня бывают периоды, постоянно, когда я становлюсь одержимым какой-то вещью. Было дело, когда мне нравилось творчество Хичкока, потом я был заинтересован Луи Брюнелом и все в таком духе. Также Майа Дерен – она была сюрреалистичным режиссером, женщиной, сумасшедшей в хорошем смысле слова. Чаще всего это зависит от характера. Еще я был поклонником рок-н-ролл биографий. Я прочитал об артистах, которых даже не столь сильно любил. Но мне было интересно, как они добились своего. Возможно, мне нужно было стать антропологом. Не знаю, я нахожу интересным абсолютно все.

Вас когда-нибудь привлекала актерская деятельность?

В прошлом были кое-какие предложения. Ничего особо значимого, ничего особо интересного. Но я не актер. Мне всегда казалось, что нам нужно продать более 80 миллионов копий, чтобы я мог стать актером, художником, оперным певцом или ТВ-персоной. Я думаю, это вызывает в некотором роде скуку – желание идти этой тропой.

Каких троих человек, живых или мертвых, Вы бы пригласили к себе на ужин?

Тяжелый вопрос. Иисус Христос, очевидно, был бы одним из них. Ну или такие люди как Эдгар Аллан По, Х.В. Лавкрафт, Остин Осман Спэр. Но тогда ты не должен приглашать людей из похожей сферы, тебе нужны люди, которые подрались бы. Дональд Дак, Муссолини и Антон ЛаВей. Вообще, честно тебе скажу, я бы, наверное, пригласил своих товарищей. Тогда я мог бы быть дворецким, который пытается понять, о чем они говорят.

Вы упомянули, что многие рок-звезды не уверены в себе. А как насчет Вас?

Это случается периодами. В нашей группе хорошо то, что мы могли бы быть притворщиками и излишне напыщенными, когда дело касается музыки, но у нас нет альтер-эго, когда дело доходит до наших личностей – мы те, кто мы есть, и то, что ты видишь, то ты и получаешь, хорошо это или плохо. Это все гораздо упрощает – если ты не нравишься людям, они могут идти куда подальше. Это самая простая позиция. Потому что это спасает тебя от множества размышлений. Это позволяет твоему маленькому жесткому диску, твоему мозгу, сконцентрироваться на существенных вещах. Что в нашем случае – воровство риффов, расставление их в разном порядке и утверждение, что мы сами это придумали.

Не думает ли какая-нибудь Ваша часть: «Я сделал все, что нужно. Может, теперь можно сбросить груз с плеч»?

Нет. Бывает, когда мне становится скучно или когда у меня появляется некое отторжение, когда я вижу акустическую гитару. После долгого тура или после альбома у тебя может появиться что-то вроде музыкального блока. Ты думаешь: «Почему, черт возьми, я это делаю? Ну, все. С меня хватит». Но тогда появляются дискуссии, которые я не могу обсудить вербально – только музыкально. Это просто та самая мелодия, тот самый момент. Это связь без слов, связь с самим собой, что-то типа медитации. Откуда-то изнутри ты извлекаешь эти ноты, которые погружают тебя в свободное пространство, где ты никогда не был до этого, или ноты, которые переносят тебя в детство, или в Осень, или куда-то, где ты еще не был. Это то, что делает музыку действительно интересной. Для меня это место, где можно спрятаться, путь уйти куда-то далеко отсюда. И этот путь лучше, чем выпивка или наркотики.

Вы когда-нибудь слушаете свои старые записи и думаете: «Кто это парень?»

О да. Я не провожу свое время, слушая наши старые альбомы, но когда мы начинали запись нашей крайней пластинки, я подсмотрел в прошлое, чтобы просто проверить, что мы делали. В то время, когда ты сильно увлечен тем, что ты делаешь, ты думаешь будто бы ты изобретаешь колесо заново, а когда ты возвращаешься назад и слушаешь эту песню, то думаешь «Вот черт, это же точно такой же рифф, который я написал в 99ом!» или что-то вроде этого. И это случается постоянно. Есть множество вещей, которые я бы не стал делать сейчас, но опять же, я понимаю, что мы делали все это тогда по той или иной причине. Это то, что мы чувствовали в тот момент, и я думаю честность – это важная вещь, когда дело касается этого.

Насколько Вы гордитесь наследием HIM?

Ну, я горжусь быть другом тех людей, которые поддерживали меня на протяжении ужасающих, устрашающих и чудесных лет жизни. Это мой личный способ думать о наследии. По правде это очень редко случается – прожить жизнь со своими лучшими товарищами, по всему миру, беря на заметку все эти ужасающие и прекрасные вещи, встречая замечательных людей, заводя друзей в дальних странах. Несомненно, что у меня больше нет способностей стать кем-то еще. Это все повреждение головного мозга, которое я заработал себе.

Апрель 2004

Первая Hammer’овская обложка с HIM показала группу как загадочного певца в режиме рок-звезды: «Я Джек Николсон рок-н-ролла», отметил он, пожимая плечами.

Ноябрь 2004

«Это как смотреть в бездну, по примеру Кроули. Если вы хотите увидеть, как ваша девушка насаживается на рога козла - это прекрасно, но козла тяжело контролировать».

Октябрь 2005

«The New York Times заявила, что мы самая наиговеннейшая группа, и как мы посмели пить на протяжение всего выступления. Но остальным это шоу понравилось».

Май 2007

Мысли Вилле были чернее смолы: «Я на три года старше Джима Моррисона, но на три года моложе Иисуса. Я жду своего распятия»

Март 2010

«Sabbath имеют какое-то магическое необъяснимое качество. Я и Миге думали, что если эти ублюдки смогли выбраться из Бирмингема, то, возможно, и у нас получится».

Май 2013

«Думаю, надо играть с огнем, чтобы оставаться живым. Каждый должен обжечься, и я обжегся, но я смотрю на это проще. Единственное, что трудно, особенно для конкретного идиота, это найти баланс».